Мы сидим на крыльце под навесом. Серега и Колян держат алюминиевые кружки, в коие я бережно разливаю по 170 граммов на брата. А вблизи в кусты мочится ливнем унылая осень середины семидесятых минувшего столетия.
- Ну, блин, и вонища!Предполагаете, мужчины, приснилось в том числе и, будто бы пошел я в туалет и в очко провалился. Так все ночь и проплавал в дерьме, - задумчиво произнес Колян, занюхивая выпитую порцию рукавом фуфайки.
- Не то сущий ад, что тебе со вчерашнего перепоя приснилось, - зло сплюнул я, - а то, что, проснувшись от вони, я наяву нашел на печке сапожки какого-то дебила. Все в дерьме. Заметь, не пригрезившийся тебе океан дерьма, а самое естественное дерьмо. У меня в изголовье. На печке. В сапожках.
- Ну и куда ты сапожки дел?- странно безучастным голосом задался вопросом Серега.
- Да вынес, нафиг, во двор и в туалете потопил. В очке, куда, будто бы, Колян провалился во сне. Руки после этого еще раз 5 с мылом мыл...
- Ну и как, отмыл?- полюбопытствовал Серега.
- Черта лысого!До сих пор воняют, на, понюхай!- я сунул кулак Серому в нос.
- Дебил, блин, твою мама, - беззлобно выматерился Серега, - то ж мои сапожки были.
И одним глотком жахнул собственную пайку. Лишь в настоящий момент я обратил внимание, что Серый, не взирая на охренительную грязь на дворе, был обут в старые драные кеды.
- Твои?!!Дык, какого ведь хрена...
- Так уж удалось, мужчины!- мрачно произнес Серега, закусывая огурцом, - И не то, дабы я немало принял, как скоро от Верки уходил, этак пару стакашков по стопиддесят, ну никак не более. Истина, на крыльце еще Леха уломал, так заявить, на ход ноги раздавить поллитру. Хотя, вообще-то не пьян был, нет. Так, немного под балдой.
Серега с сожалением глянул на опустошенную кружку и, нелегко вздохнув, закурил. В тот год, осенью, нас, как практически постоянно, вывезли на подмосковные картофельные плантации. Половина курса жила в клубе на центральной имении, а наша - в местечке, в бревенчатом домишке бывшей сельской средние учебные заведения. Наша фирма, как исключительно влиятельная, занимала комнату и кухню учительской квартирки. Печка, как и положено, в одно и тоже время выходила на кухню, в комнату и в коридор. Остальная братия находилась в 2 просторных, хотя прохладных классах. Нынешняя Серегина пассия, Верка из параллельной категории, жила, естественно, на центральной имении.
Время от времени, Серега не желал от классического распития согревательных напитков в последствии трудового дня, чистил от новой грязи и высохшего навоза сапожки, напяливал парадно-выходную фуфайку, от случая к случаю в том числе и брился, и отправлялся в постояльцы к соседям. Возвращался удовлетворенный, сытый и, обыкновенно, опьяневший в хлам. Так было и вчерашним вечером...
— Короче, ушел я от Верки в одиннадцатом часу. По шоссейке-то, сами представляете, какое колличество топать, вот и принял решение срезать крюк через лесочек, — продолжал свой повествование Серега, — Покуда на ход ноги пили с Лехой, он, падла, мне травил, что в том лесочке до сей поры кабаны встречаются и, будто бы, одного он в том числе и сам видел третьего дня. Ну, числится, иду я.
Темно, что характерно, как в задницах эфиопа и его эфиопской маме. Фонарик у меня слабый, едва тропинку под ногами заметно. А в кустах чтой-то хрусть-чух-хр-р-р. Я остановлюсь – безмолвствие, лишь ветер шелестит. Пойду – опять чух-хрясть-хр-р-р... Ну, мля, думаю, нахрена мне данное чудило на букву эМ про кабана изложило перед дорогой?И уже вот так и буду идти да со страху кипятком писать. Давай песни орать во весь голос, чтоб там, ежели кабан, имеет возможность, и испугается. "Ой, мороз" раза 3 спел, "По Дону гуляет" и многое другое из собственного репертуара. Лес вот уж к концу подходит, а в кустах все какая-то тварь за мной крадется, хотя, сволочь, на тропу не видится, впрочем.
Ну, выхожу на пригорок, душевно так переживаю: "Как бы мне рябине к дубу перебраться...", лес кончается, внизу свинарник, столб с лампочкой, шоссейка, за ней домики – ни одного окошка не пылает, блин. Да и хрен с ними, окошками. Настрой поднялось, щаз, думаю, допою про деликатную рябину, и двинусь к цивилизации.
А здесь за спиной опять – хр-р-р-русть, как бы, мля, веслом по помидорам!Я, блин, оглядываюсь – хрен мне бантиком на шею, глаза из задницы выпучились. Из кустов: с клыками, высунулось, наблюдает!На меня!Фонарик в зрачках отражается!Пылают зрачки-то, что фары у твоего КАМАЗа!Блин!Его ядрену мама!В едином, с криком: "А вот хрен тебе по самое хи-хи, свинья долбанутая!", рванул я вперед. К шоссе. К свинарнику. К столбу. К единственной лампочке.
А нужно заявить, что за час до того прошел дождик. Вот и подумайте, как оно бежать-то с того бугра да по глине, да в последствии ливня!Естественно, поскользнулся, гребнулся я. Ноги к черному небу. Пищу на спине. И шустро так пищу, что подумалось, хрен оно догонит, свинячье отродье, в том числе и коль скоро и захочет. От такой идеи повеселело на душе. Давай орать: "Ой, мамочка, на саночках, каталась я...", ну и т. д..
А под бугром, чтоб вы знали, в аккурат яма, куда навоз из свинарника выгребают!Ну, я натурально так и влетаю напрямик в середину сей ямы. На краю как раз тот долбанный столб с той долбанной единственной лампочкой в округе. Данное, на коию я, чудило гребанутое, как на маяк ориентировался. Мама его в корягу, хмыря, блин, того, кто разработал освещать выгребную яму!
Погружаюсь. Хмель из башки очень быстро испаряется по мере заполнения нетяжелых пленительным запахом. Приехал, нахрен, блин, ядрена мать!Уверуете ли, покуда ноги дна не коснулись, всю жизнь собственную короткую припомнил. Хотя, популярность богу, яма не настолько уж глубока была. Погрузился лишь по грудь. В аналогичной ситуации, и то, блин, как следует. Могло быть поглубже. И хуже.
Как сын советского офицера, беру себя в руки, начинаю по максимуму трезво(что же касается выпитой водки)расценивать положение. Яма практически круглая. В центре, как шпала в попе, торчу я. Куда не обернись – до "берега" в пределах 2 метров. Хотел сдвинуться с места – хренушки. Густое оно и вязкое, дерьмо-то. Начинаю ногами сучить в сторону "берега" – ни с места. Ну, всем туловищем вперед сервируешься – верхняя часть в желаемом направлении наклоняется, а ноги где были, блин, там и остаются. Короче, дабы сдвинуться, нужно лицом прилечь в данную жижу. А у меня, ну ни в какую, рожа нырять не желает!Мля, до утра так не достою!Утону!В 20 лет!В дерьме!Свинячьем!Хорошо бы в человечьем – не так досадно было бы, а то в СВИНЯЧЬЕМ!!!
И, что характерно, на следующий день, взамен того, дабы оплакать мою безвременную кончину, вы, гады, все хихикать, нахрен, будете... А до жилищ на той стороне шоссе – метров 100, 100 пятьдесят. Выйдут утром неопохмеленные старожилы за калитку, заметят мой остывший труп в свинячьем дерьме, вот стыдобушка-то... И, чтоб уж не привезти ни вам, ни старожилам этого удовольствия, начал я орать: "Эй, люди!Помогите!Тону, нахрен, блин!". Мин. двадцать орал. Не желают выходить, падлы. Всех аборигенских праотцов по материнской линии помянул. Опять ору.
В конце концов, в домишке наоборот свинарника загорелось окошко. В соседнем жилище также. Выходит на крыльцо мужчина в ватнике в отсутствии брюк, хотя в трусах. На соседнее крыльцо выходит 2 мужчина, в брюках, хотя в отсутствии фуфайки, майка на нем. У первого в руках топор, у 2 – оглобля. "Эй, мужчины, сюда, помогите!", — ору. Тот, что в фуфайке в отсутствии брюк, двинулся вперед на полусогнутых, подняв топор над головой. Коий в брюках в отсутствии фуфайки, двинулся отпечатком с оглоблей наперевес. Наблюдали Чингачгука?Вот и старожилы, как те индейцы, перемещались крадучись на мой зов.
Я их, еще бы, знаю: ночь, безмолвствие в сельской территории, и неожиданно – необузданные вопли, типа, тону, выручите, в то время, как до обозримого водоема с лихуем 2 версты станет. Идут, означает, крадутся, чингачгуки хреновы, блин. Подкрались. Заметили. Встали. Стоят. На полусогнутых. 1 в фуфайке в отсутствии брюк, 2 в брюках, хотя с оглоблей. Наперевес. У двух челюсти по самое хи-хи, как по команде, отвисли. И безмолвствие.
А у меня и сил-то уж более нету орать. Охрип, нафиг. Также молчу.
Минуту молчим. Иную. Я, чтоб завязать беседу, заявляю: "Мужчины, закурить не сыщется?". Дзынь – рухнул топор. Блямс – рухнула оглобля. Хрю-хрю-хрю – синхронно скрючились и схватились за животы мужчины, будто двух разом понос продрал. Хрю-хрю-хрю – два рухнули на спину и мелко сучат ногами. Бляха, да меня это зло взяло: так как каковы падлы, а?Вот я в дерьме тону. А в том числе и, коль скоро и не тону, ну и что из того, что попросил у данных уродов закурить?Какие здесь имеют все шансы быть хихоньки да хаханьки?Че смешного-то?Не сиди я в дерьме по уши, ух, блин, и отметелил бы гадов по первое колличество за это бездушное отношение к ближнему!
Хотя, е-мое, знаю, не в моем положении права качать, а потому учтиво так заявляю: "Вы че, мужчины, сюда посмеяться из числа ночи приперлись?
Либо закурить дайте, либо тащите меня нахрен, либо гребите отседова!". И чего данное я с куревом к ним прикопался – сам не возьму в толк, стресс, скорее всего, выходил. А мужчинам еще одно упоминание о куреве – что масло в пламя.
Валяются в влажной траве, повизгивают. Ногами сучат.
В конце концов, поднялись они кое-как. Трясущимися руками сунули мне оглоблю, достали. Данный, в отсутствии брюк коий, из пожарного рукава окатил меня водой. Хотя как-то фигово, в том числе и ватник не отмылся, хотя и промок насквозь. Я, блин, заявляю: "Спасибо, мужчины, вам!", — руку пережил. А они послали меня по матушке и в том числе и руки не подали, падлы!Коий в брюках положил на пожарный щиток беломорину и спички для меня, выбрал собственную оглоблю и соседский топор, ну, и небольшой рысью засеменил к собственной хибаре. Сосед – за ним. Бегут, сукины ребята, повизгивают и шатаются, как с бодуна. Короче, обиделся я на них сильно.
Послал их вдогонку, да и попер к нашей школе. Подхожу, а на крыльце Комиссар сидит, опьяневший, хрен, в дымину!И, что характерно, на ступеньке вблизи пузырь ополовиненный. Меня увидал: "Замечательно, Серый!", — заявляет, "Выпьешь со мной?". Ну я поздоровался с ним за руку, хлебоквакнул из горла для окончательного снятия стресса и пошел дремать.
— А какого ляда ты сапожки на печку водрузил-то, собака?Да еще над моей койкой?— заорал я на Серегу.
— А куда ведь мне было их еще девать?— огрызнулся тот, — Всю дорогу, что от свинарника шел, представляешь, как в них хлюпало?Вот и поставил сушиться на печку, а ты их, уже просохшие, в туалет...
— То-то я, блин, думаю, с какого этого перепоя я во сне в дерьме купался?А, как оказалось, данное ты, Серый, навоз сапожками черпал!— вслед за мной начал выказывать свое недовольство Николай.
— Колян!Я щаз тебе это заявлю!Лишь спокойствие!— торжественно затормозил его Серега, — Сапожки – данное все дерьмо собачье, пардон, свинячье и мелочи жизни!Ты уж меня извини, Колян, хотя так как твоя койка вблизи с моей. Сапоги-то я на печку поставил, а вот с фуфайкой разобраться сил уже не было. Сбросил я ее с себя, гребнулся в кровать и незамедлительно отрубился. Проснулся часа через 2. От твоих воплей, меж остальным. Наблюдаю, ТЫ ЛЕЖИШЬ НАКРЫТЫЙ С ГОЛОВОЙ МОИМ ВАТНИКОМ и что-то там бормочешь во сне вида "тону так как я, блин, тону". Снял я в тех случаях ватник с твоей морды, дабы ты бесповоротно не утонул, и выбросил его в сени... — Ах ты!Твою ма-а-а-а-а-а-ать!— Николай рванул за Серегой, коий орал уже из-за забора:
— Колян, прости!Кто ж знал, что на тебя так влажный ватник работает!
Два с криками во популярность какой-то маме скрылись за дымкой ливня. Здесь в дверь зашел Комиссар с ополовиненной бутылью в одной руке и пучком зеленого лука в иной.
— Куда данное Серый с Коляном поскакали?
— В сельмаг, небось, за водкой. Думаю, что Серега Коляну проставиться станет. Лишь хрен им Люська в кредит отпустит, — лениво заявил я, — а ты-то чего приперся?
— Да я вот полбанки как раз вам и принес...
— Ты че, Комиссар, с крыльца что ли головой долбанулся?С каких данное пор эта милая забота о рядовых комсомольцах?Да еще с раннего утра, да еще в воскресенье?!!
— Не богохульствуй!Горке у меня!Допился я до глюков!Вчера у агронома чуть-чуть водочки выкушал, по бутыли на брата, и бутылку для вас, обалдуев, к слову, реквизировал. В пределах полуночи подхожу к школе. Сел, знаешь, на крылечко перекурить перед сном, пузырь вот данный самый на ступеньку вблизи поставил. Наблюдаю – Серега от баб возвращается. Опьяневший – в хлам!"Выпить есть?", — задает вопросы. Демонстрирую ему на бутылку. Он ка-а-ак крякнет полбанки в 1 глоток, и, ни слова не говоря, поплелся дремать. Ну, я также глоточек хлебнул и привиделось мне, что водка, представляешь ли, навозом отдает. Думаю, раз так, и водка уже не прет – пора укладываться. А с утра-то башка трещит... Я, вот, за бутылку, хлебанул – навоз, как есть, навоз!Рукой губы вытираю – дерьмом несет!!!Я уж и зубы очищал, и руки раза 2 мыл, а как поднесу бутылку ко рту – как бы в дерьмо с головой ныряю!Предполагаешь, до чего допился – старая добродушная водка поросячьим дерьмом стала казаться!!!Охренеть, блин!К слову, вот и у вас также, чудится мне, в комнате навозом воняет. У-у-у-у, как воняет!.. Гребанный агроном, гребанная водка!Все, нафиг!Завязываю употреблять!..
С той поры, какое колличество я не забываю Комиссара, он более ни разу уже не употреблял водку. До конца жизни. А у всех у нас в ту пору еще была впереди целая жизнь. Жизнь, в коей 1 предстоят 10 лет Афганистана, и две Чечни, и золото погон, и широченные лампасы на брюках; у иного начнет очень быстро развиваться геморрой от страшно неуместных кресел Казенной Мысли; а Комиссару... Что здесь поделаешь, Комиссару в грядущей жизни не повезет. В последствии периода тяжкой партийной работы, как и положено почти всем былым комиссарам, он будет очень почитаемым банкиром...
... Как скоро изредка прибываю в Столицу, бывает, мы с Генералом и Депутатом приходим к роскошной могиле Комиссара, которого вытащила то ли пуля партийных братков-подельников, то ли пуля злых банкиров-конкурентов. Наливаем по 100 грамм за тех, кого уже вблизи нет.
Все-таки не этим уж скверным молодым человеком был наш Комиссар в конце третьей четверти минувшего столетия, как скоро он еще не успел быть ни банкиром, ни, тем наиболее, покойником. Как скоро осень мочилась ливнем, и водка пахла свинячьим навозом. И, как скоро все еще у нас лишь обязано было быть впереди...
-Через полную бутылку мир смотрится абсолютно по-другому, нежели через пустующую.(Тадеуш Долэнга-Мостович)
