Во всем регионе выключили свет. Так нередко случалось, и потому спонтанно навалившаяся на меня темень не вызвала ни изумления, ни досады. Некоторое количество секунд, покуда привыкали глаза, я слушал ритмичные чавкающие звуки, после этого во мраке со временем проявился синий прямоугольник окошка и черные очертания мебели в моей комнате. Через минуту я детально видел и ее тщедушный, бесцветный зад, как по рельсу, скользящий туда сюда по моему неутомимому члену.
Она постаралась. Внимательно сопела в темноте, насаживаясь на жесткий отросток. Было странно, как мой агрегат умещается в ней, такой небольшой и тоненькой, как тростинка. Исчезает всецело, до самого причины погружаясь в ее неширокую, упругую щель. Упирается там во что-то нежное и насыщенное, добывает, может показаться на первый взгляд, до желудка.
Я лежу на спине, на кровати. На влажной и липкой от пота и выделений простыне, широко раскинув руки и ноги. Она сидит на корточках, спиной ко мне, обхватив руками колени. Обнаженная и забавная. Я смотрю, как задница ее лунно наплывает на хуй и медленно приподнимается, выпуская из себя практически всецело его мокрый, жилистый ствол. Смотрю, как двигаются под кожей острые лопатки на ее согнутой в дугу спине.
Данная гадость вновь меня изнасиловала. Чумазая вокзальная шлюшка с синяками на локтевых изгибах. Она не оставит меня в покое. Ей плевать на мои гражданские свободы. Она станет вновь и вновь притащиться и караулить меня под дверью, тихо царапаться в ее дерматиновую обивку, понимая, что я не вынесу и открою. Она станет похотливо улыбаться и задирать юбку, демонстрируя мне собственную промежность в кровоподтеках. Она станет нарочито коекак повествовать мне, как бездомный Пригодич трахал ее на обмотанных утеплителем трубах теплотрассы.
- Свет выключили. А я лишь обнаружила. Мыслила, данное у меня в глазах все померкло от удовольствия. Ядерный оргазм. Такой 1 на миллион случается – быстро выдохнув, заявляет она. Таз ее перестает перемещаться, она привстает и разворачивается ко мне лицом. Волосы спадают ей на лоб.
Я изо всех сил сдерживаюсь, дабы не закричать. У нас с ней такой уговор – во что бы то ни стало, ни разу не кричать. Она данного не переносит. Заявляет, что человек обязан подталкивать сексуальную энергию внутрь себя, в тех случаях удовольствие станет просто запредельным. А визжат в постели лишь ничтожные закомплексованые аутсайдеры и симулянты.
Она наклоняется и начинает делать мне минет. Строго, глубоко. Может показаться на первый взгляд, член проникает прямиком в пищевод. После этого облизывает мой хуй, как эскимо, что-то ласково бормочет себе под нос. Язык ее проворно шлифует упругую, распухшую головку.
Я стискиваю зубы. Спидозная сука!Представляет свое дело - ебаться и заживо гнить. Моя до смерти ненавидимая, отвратительная тень. Надежный спутник моего морального разложения. Тут, в данном мегаполисе, где в переулках любая собака представляет мою нетяжелую походку, где я пропадаю навеки в бессердечных жерновах каменных улиц, она единственная, кому я оказался хоть чуть-чуть да необходим.
В данный эпизод я вспоминаю, что ее, вполне вероятно, приглашают Айседора, и здесь ведь взрываюсь внизу живота. Свет в жилплощади вновь срабатывает и бьет мне по глазам, я слышу, как она судорожно глотает.
- Блядь… - не выдерживаю я.
- Что, проняло?– она подняла на меня глаза и заулыбалась. Ее изуродованное сифилисом лицо стало смахивает на маску какого-то голливудского страшилища из небольшого магазинчика ужасов.
Я не дал ответ и стер простыней последние капли спермы с головки члена. Айседора наклонилась и ласково поцеловала меня в лоб. В нос врезал исходящий от нее гнилостный аромат.
- Ты ни разу не заявляла мне, какое колличество тебе лет. – заявил я, закуривая и садясь в кровати. – Пятнадцать?Четырнадцать?Ты смотришься наверняка не старше. О том, что тебе менее, я и мыслить не желаю.
- А тебе?– неожиданно задалась вопросом она – двадцать 3?
- Двадцать 3 – я сообразно кивнул и выдохнул поток дыма в потолок.
- А мне тринадцать.
- Где твои опекуны?
- Лежат в балке, присыпанные строительным мусором.
- Что с ними произошло?
- Их застрелили живодеры.
Она чиркнула зажигалкой и затянулась.
- Как скоро ты обучилась выкурить?
- Не не забываю. Лет в 8.
- Как скоро ты начала трахаться?
- Не не забываю. Лет в 7.
- Ты представляешь, что я устроил в настоящее время утром?
- Ты сдал меня Никите Дмитриевичу Кречетову. За 3 тыс.. Они лежат вон в той тумбочке, в верхнем ящике.
- Ты знаешь, что и уже с тобой станет?
- На меня наденут кожаный ошейник и цепи, разденут догола, и запустят в вольер с бультерьерами. И на данное станут наблюдать немалые и толстые люди в костюмах.
- А что устроят бультерьеры?
- Они будут рвать меня на куски.
По потолку ползет таракан. Я наблюдаю, как он резко перебирает лапками и грозно шевелит усами. Айседора глядит на уставленные книгами стеллажи.
- Ты предпочитаешь Есенина?– задает вопросы она.
- Да, предпочитаю – отвечаю.
- Отчего?
- Потому что нам двум дурно в данном мегаполисе.
- Есть и иные, коим дурно.
- Да, хотя они не придумывают стихов.
- А ты?
- А я придумываю. И еще мне от случая к случаю может показаться на первый взгляд, что я вот-вот с ним встречусь. Столкнусь нос к носу в какой-нибудь подворотне. И он станет пьян и небрит, и… да какого черта я тебе о данном заявляю!
Мы садимся с ней обнаженные и влажные приятель наоборот приятеля, и она перетягивает мне плечо жгутом, так что вены, мои несчастные, измученные вены на предплечье наполняются кровью и становятся заметны. Она ширяет меня низкокачественным героином, я наблюдаю, как ужастная чернота вливается в мою кровеносную систему. И в тех случаях где-то глубоко во мне оживают струны невидимого контрабаса, и откуда-то изнутри поднимается милая дрожь мировосприятия.
Через блаженное марево я смотрю за тем, как налитый черным огромный комар жалит Айседору в желтоватый синяк на руке.
- Тебе как следует?- слышится мне ее серебряный голос.
- Мне как следует – в мыслях даю согласие я
- Мне с тобой тихо-мирно. Хочется скончаться в данную самую секунду, дабы данный миг застрял в вечности. Застыл, как насекомое в янтаре.
- Заявляй что-нибудь – шепчу я.
- Желаешь, я поведаю тебе, какое колличество километров хуев я отсосала за собственную жизнь?– она лезет ко мне и жмется собственным недоразвитым пациентам детским тельцем, с крохотными зачатками грудей. - Представляешь, какое колличество их было?
- Ебаная ты сука!– улыбаюсь я – Скоро ты сдохнешь и не будешь более меня мучить.
- Каких лишь не было!– опасно продолжает она - небольшие и немалые; толстые и изящные; пряные и терпкие; вкусные и соленые. Были смуглые кавказские хуи и обрезанные среднеазиатские; скромные, неопытные, вялые мальчишеские приборы; твердые, как сталь, перцы немытых солдат-срочников; сморщенные вонючие хуи животастых стариков; нахальные извивающиеся шланги коммивояжеров. И все они кончали, впрыскивали мне в глотку собственную молофью.
- Ты попадешь в ад, живая ты мертвечина!– с трудом выдавливаю я тянучие паточные слова.
- Хотя я тебе откровенно заявлю – твой хер для меня самый дорогой – заявляет Айседора – самый сладкий. И немаленький, как булава!Лишь ты так больно разрывал мне кишки, заставляя меня наспех вспоминать молитвы. Лишь твою сперму я пила, как нектар.
- Ты гнойная тварь.
- Мы скоро умрем, радуйся поэт.
- Умрем. Данное звучит заманчиво.
- Я буду лежать в хрустальном гробу.
1. Изящная, как пораньше
2. Невыразительная, как мрамор.
3. В искрящемся платье
4. Выпотрошенная начисто.
5. Набитая соломой, как чучело.
6. Прорастающая изнутри цвелью и грибами, как мумия Лукича.
Приторная истома во всем теле. Айседора, может показаться на первый взгляд, забилась в какой-то угол и хнычет. Либо данное ветер за окошком?Слуховые галлюцинации?Мне вопиюще как следует. Так не имеет возможность быть от этого хуевого герыча. Так не имеет возможность быть.
Я думаю о том, что нормально было бы заявить ей в последний раз. Что-нибудь. Через 2 часа сюда вломятся люди с немаленькими челюстями и уволокут ее, невменяемую, затраханную до крови и слюней, долой. И я более ни разу не увижу ее торчащие ребра и больную, обсыпанную кожу. Более не услышу ее голос. Вполне вероятно, в то самое время, как скоро ее станут терзать опьяненные кровью собаки, я надену пальто и пойду прогуливаться по усталым кирпичным закоулкам. Зайду в безымянную рюмочную, провонявшую блевотиной и сигаретами, напьюсь и буду колотить посуду. Залезу на стол и буду читать опьяневшему быдлу стихи Есенина, покуда меня не стащат вниз и не вышвырнут в черный омут сентябрьской ночи.
Ее станут рвать под свист и суровые выкрики публики, а я буду нараспев проклинать пустоту. Буду ссать в посторонних непроглядных подъездах. Буду давиться таблетками трамадола, потому что вливать в себя данную черную гадость более нет практически никаких сил.
Мои ладони вспотели от испуга. Я ощущаю себя ничтожеством и изрядной сволочью. Сердце колотится. Ее более нет. Я ее сбыл. Протухшую, умирающую от СПИДа, нимфетку. Никому не необходимую до того вокзальную рвань. Я провернул интересную позицию.
Она накинула шарфик и нерешительно заявила: «прощай».
Она еле придерживалась на ногах.
У нее были яростные глаза и нечистые ногти.
Ее увезли навеки в немаленький черной автомашине с тонированными стеклами
Я какое-либо время хныкал не то от счастья, не то от жалости. После этого полуголый вывалился на лестничную площадку и скатился вниз по ступеням.
- До свиданья, приятель мой, до свиданья – кричал я, найдя себя где-то в неизвестном лабиринте дремлющих панцирных небоскребов. Гадкое-прегадкое место!Опротивевшее мне скопление рода людского. Данный мегаполис – он всякого вынудит измазаться, изваляться в грязи.
Он меня искалечил. И убьет. Всенепременно. Свесит мне с потолка спасительную петельку.
Я бегу. Мне неожиданно может показаться на первый взгляд, что он где-то вблизи. И я начинаю одурело озираться по сторонам.
И вот, он мелькнул где-то в подворотне, в случайном лучике полночного безгубого фонаря, и здесь ведь скрылся в тени поросшего юными березами долгостроя. Быстрый, как юной ветер, громко скачущий по крышам.
И я кинулся отпечатком, натыкаясь на каменные углы, спотыкаясь о разбитые кирпичи. Выискивал его слезящимися глазами, вслушивался в едва уловимое эхо его шагов. Я бежал и кричал ему: «Подожди, не исчезай. Мы так как так и не пообщались!Мы так как одни и те же с тобой, ты знаешь!», хотя мои слова достигали только бесчувственных стен и вдребезги разбивались о них на отдельные, ничего не значащие компоненты. Так возможно было очень долго длительное время метаться, устрашая крыс и одичавших помойных людей. Хотя неожиданно я вижу его, прислонившегося к придорожному столбу, пьющего из бутыли джинн. И падаю, горько плача, на влажный, разбитый вдребезги асфальт.
Есенин оборачивается и улыбается. Около очень темно, дабы увидеть данное, хотя я понимаю, что он улыбается мне. Отлипает от столба, идет, пошатываясь. По всей округе разносятся его заплетающиеся слова:
Я давно мой край оставил,
Где расцветайте луга и чащи,
В городской и горькой популярности
Я желал прожить пропащим.
.
И исчезает. Оставляя меня одного в ночи.
Черной, как скверный героин.
-Заявляют, что несчастие неплохая среднее учебное заведение; имеет возможность быть. Хотя счастие есть гораздо лучший университет.(Александр Пушкин)
